… рассвет, уж соловьи …


Модель поведения и Судьба.
… предисловие.
Нам множество, весьма титулованных, твердит что можно ничего не делая, лишь только вроде как по волшебству, избавиться, всего сказав что ты свободен.
Это бред.
Но будут спорить, кричать, звать санитаров, кляузы писать, доносы, ножи совать, подъезда тёмного, скрываясь тишиной.
Как не люблю я этот шум. Давайте просто с вами мы посмотрим и вывод сделаем. Гадать, пусть титулованным прерогатива остаётся.

— Сегодня праздник и сегодня мы проводим большие соревнования по спортивному ориентированию. Участвуют двести команд военного округа и районов города.
Комментатор соревнований говорил ещё много, я делал зарядку, стоя между четырьмя соснами на краю стадиона в большом лесопарке.
Я наблюдал как финишировали команды. Моё внимание привлекли две. Первая это мама, папа и сын. Вторая папа с сыном.
Дружная семья летела словно тройка гнедых, держась за руки, обгоняя ветер и конкурентов. Они пересекли финишную черту картинно, грациозно, пафосно, утверждая семейные ценности, словно вышли из телевизора, из некогда очень популярной передачи «папа, мама, я — спортивная семья». Им аплодировали, их фотографировали, обнимали, трясли руки, хлопали по плечам, поздравляли с победой. Был просто праздник, фурор, жаль не салютовали из Авроры, да и не стоит, и так разруха.
Отец и сын появились на финишной прямой когда я уже закончил заниматься и садился на велосипед. Они шли. Мужчина лет под сорок, сильный, волевой взгляд, тело сложено атлетически. Мальчик лет пять шесть от силы. Отец не помогал сыну, не нёс его на руках, он только говорил: «держись сынок, еще шаг, мы уже победили, вот он финиш, ты дойдёшь, не падай». Мальчик сжимая зубы, держась за бок, вытирая слёзы, задыхаясь шёл рядом с отцом. Они пересекли финишную черту. Мальчик упал на колени. Отец стоял рядом и не двигаясь говорил: «сынок надо ещё подняться и отметить электронный браслет участника, отметить время и завершение дела». Мальчик поднялся и приложил браслетик к прибору. Отец подхватил сына на руки, прижал к груди и понёс. Никто не заметил и никто не рукоплескал. Это событие осталось без внимания. Я видел как презрительно покосились две дамочки, мне даже было слышно как они фыркнули.
… я уехал, но оставить увиденное не получилось, я сел на траву у озера в парке, взял прутик и, рисуя круги на воде, заглянул за кулисы реальности, (сна) в котором живёт мой народ …
— Что скажешь, как оценишь увиденное?
— Мне нечего сказать. Я не хочу это обсуждать.
— Ты боишься?
— Чего?
— Переступить черту.
— Да.
— Давай тогда только с точки научного подхода разберём.
— С чего будем начинать?
— Как всегда. Начнём с конца.
— Хорошо. Управляющая система «Смерть».
— О как. Сразу с мира загробного?
— А что? Дверь в Славь открывается совершившему подвиг военный или гражданский «за други своя».
— И что?
— Подвиг может свершить только тот, кто умеет преодолевать.
— Понятно. Ты упёртый баран. Тебе что-то объяснять без толку.
— Давай тогда начнём с начала. Управляющая система «Долг».
— Вот вот. Долг родителя дать, а не истязать.
— Прости. Дать что?
— Ну дать всё. Ведь не война. Должны жить лучше нас. Право имеют. Любовь ведь это то что я могу дать.
— Пусть так. Не стану спорить. Но дальше управляющая система «Плен». Что скажешь?
— А ничего.
— Конечно. Разве думать кто-то разрешал? Давая всё, сажаешь в клетку слабости, в плен «я хочу и мне подать, ведь право я имею».
— Ой брось.
— Шагнём вперёд на шаг? Нас ждёт «Война», управляющая миром система. Та что стирает с лица Земли всё самое лучшее.
— О чём ты?
— О чём? Ты спрашиваешь? Так вот я видел, будучи мальчишкой, тех, кто пришёл с войны. Я видел их глаза.
— И что глаза? Что хочешь ты сказать? Сказать что издеваться лучше, чем вот так легко и дружно влететь в счастливое будущее окружённое удачей и друзьями.
— Да что ты, я не спорю. Сегодня выгода всему лишь есть мерило. Сегодня чести нет. Кто смог урвать, сегодня тот и господин.
— Так это уж давно и это мир таким и создаёт. В нём правят Долг, Плен, Война и Смерть.
— И это хорошо?
— Смотря кому?
— Кто смог отжать, тому мир на руку такой. Кто не имеет ничего, тот вечно будет плебсом.
— Ну что ты, успокоился? Полегче стало. Вытер слёзы? А то разволновался за мальчишку.
— Я просто увидал себя.
— Напомни.
— У бабушки я был, у той, что папы брата мать.
— А. Помню. Как же. Бараны, сеновал. И что?
— Я деда вспомнил.
— Как вспомнил? Ты был ещё малыш, когда ушёл из мира воин.
— Я вспомнил, я его не забывал. Он был огромный. Сильный. Глаза колючие.
— О да. Ты знаешь кем он был на фронте?
— Нет. О нём не вспоминали и вообще мне за дедов не говорили.
— Это зря. Командовал разведкой в батальоне. Сам ходил не однократно.
— Я помню как за мной в амбаре погнался злой баран. Дыхание моё перехватило. Я бежал что было сил, а он меня рогами толкал, я падал, плакал и опять бежал. Тут дед. Баран ушёл, а я стою. Он слёзы вытер рукавом мои. Взял, в марлю медвежатины копчёной, кусок завернутый, наверно с голову мою размером, нож из голенища сапога достал, огромный, страшный и, ломоть отрезав, протянул. Я ничего вкусней не ел с тех пор. По голове меня погладил и в дом легонько подтолкнул.
— Твой дед охотником был славным. Но мы ведь не о том, за обучение вопрос. Как сделать так, чтоб мальчик вырос сильным духом, не слюнтяй и можно было положиться на него. Неужто снова нам нужна война.
— Я много видел в детстве тех, кто был на фронте. Скажу, что их в миру изгоями считали.
— Да что ты говоришь.
— Я то что видел, то и говорю. Они, прошедшие войну, другими мерили весь мир понятиями. Честнее и порядочнее их, я в жизни не встречал. Но честность в мире не нужна, особенно в миру. Их просто тихо извели и говорить о них не стали, как бы что ни вышло.
— Да брось ты, вон смотри, «бессмертный полк» шагает по планете.
— До этого молчали, а сейчас за воспитанье строгое того гляди возьмутся ювиналы.
Прервали разговор мой с собеседником две дамочки, они с колясками присели отдохнуть на лавочке в тени под ивой у пруда. Беседа их меня мгновенно увлекла. Я сделал вид что глуховат и вижу плохо, смотрел, качаясь, на воду и что-то вроде напевал, на них совсем не обратя внимания.
— Я, прошлой ночью, была с Томазом. Не поверишь. Он просто зверь.
— А как же твой?
— Ой брось. О чём ты! Мой по уши влюблён в меня. Как тряпка стелется под ноги.
— А вдруг узнает? Что тогда?
— Плевать. Таких как он, мешок. Другое дело он, Томаз. Он витязь. Лишь шкуры тигровой на плечи не хватает.
— Ты Лермонтова что ли начиталась?
— Какая глупость. Что ты говоришь. Он, Лермонтов, специально это написал, отдав кавказу славу витязей. За это стал известен.
— Да что ты говоришь? Опомнись.
— А ты подумай. Он опомнился, хотел исправить, его убили, тем увековечив славу там, где не было её в помине.
— И кто тебе сказал?
— Томаз мне это рассказал. Смеялся он над мужиками.
— А ты?
— Что я? Я с ним была.
— Какой-то бред.
Я палочкой водил круги на гладь пруда. Рядом лежал мой велосипед. На моей дурацкой роже застыла улыбка: «теперь они всё знают».
— И что что знают? Что изменится?
— Да ничего. Изменится их поведение. Изменится Судьба. Из Судеб каждого, Судьба всего Народа сложится по капле.
— Так хочешь ты сказать, что сыну не помог, его судьбу исправил. Как смешно. Ты бредишь. Он изгой. Ты видел как на него смотрели ненавидя.
— Видел. Но видел и другое.
— Что? Поделись.
— В горячих точках. Когда проплаченные живодёры рвут кожу, головой в футбол играют, насилуют детей. Глаза простых людей, слезами страха переполненные, смотрят на Солдата, защиту молят. Я видел и не раз людей, уставших от войны, но не уставших защищать. Но видел и когда Солдат один, всем до него нет дела, все заняты, они за деньги по делам бегут, он встать не может, ноги он оставил там на поле, за жизнь их шёл он в бой.
— И что? Расплакаться прикажешь? Ведь надо жить, ведь не война.
— А если? Что тогда?
— Ты точно бредишь. Перегрелся. Май жарким выдался и вот, поплыл.
— Нет я не брежу. Видел я как здоровенные, с коня размером, мужики вставали в стойку зайца перед хрупким пареньком. Всё просто. Всегда вопрос один: «как далеко готов зайти в своей войне и кем пожертвовать готов». Вот у того со стадиона малыша не будет тормозов. Он через стену будет бить и попадать в десятку.
— Да брось ты. Общество его сомнёт. Любая девочка совьёт в верёвку этого бойца. Чуть подрастёт и ты увидишь как он продаст все идеалы за … .
— Возможно. Я не спорю. Но то, что заложил в него Отец, не пропадёт. Пыл первого романа чуть остынет, он опомнится и станет войном, готовым защищать, но не готовым преклоняться.
— Ну ладно. Спорить я не стану. Бесполезно. Но ты скажи мне. Выход есть из пропасти, что мы свалились не заметив?
— Не может быть. Заменил наконец. Я полностью уверен, выхода нам нет. И даже если грянет гром и завтра нам в поход, даже если все придут на пункт на призывной, не станут защищать Отечество они, не верят, считаю лишь свои обиды, на предков Славу им плевать.
Спор прерван был. На лавочку под ивой пришли четыре старичка. Они поставили шахматы и принялись неспешно передвигать фигуры.
Мне повезло опять подслушать их беседу и как всегда остаться незаметным.
Ничего крамольного они не говорили, не хвалили, не ругали никого, лишь с жалостью к внучатам и правнукам своим, вздыхали.
— Как быстро все прошло.
— О чем ты?
— Я о внуке. Не хочет делать ничего и из дому не выгнать. Ничего не интересно. Весь день сидит и смотрит в монитор. Что там нашел он, не пойму.
— А помнишь как с тобой, как только лед сходил, еще все берега в торосах были ледяных, купаться бегали.
— Помню. Голышом скакали в воду. Вот было время.
— А помнишь как линкор топили, камнями с берега швыряя.
— Я помню как бежали мы по парку. За нами с палкой гнался хозяин этого линкора.
— Так не догнал ведь.
— Не догнал, но как ругался. Ведь мы его «казанку» каменьями засыпав утопили.
— Да брось ты, это был линкор. Мы помогали партизанам.
— Послушать вас, так вы герои. А если разобраться, сечь стоило бы вас нищадно.
— Да брось ворчать. Они играли. Они же были как и все, мальчишки.
— Ну это лучше чем сидеть весь день в квартире.
— А помнишь как тоннели рыли в кучах снежных?
— Ага. Потом пальто на печке сохло, на два размера меньше становясь.
— А правнучка моя в Египет все мечтает. Ну разве можно, на кладбище все отпуска. По моему, так это бред.
— А помнишь, торт купили и две бутылки лимонаду.
— Ага. Забыть такое невозможно. Я смеялся от души.
— А мне так страшно было, аж до слез.
— Рассказывайте сорванцы.
— Колитесь что за тайна.
— Мы торт ореховый купили.
— Заметьте на свои.
— Пришли на дачу и через щель в полу забрались внутрь.
— Ага. Пролезли оба. Пир был не долгим. Торт кончился мгновенно.
— Допили лимонад и в путь обратный собрались.
— И что?
— Да все понятно. Кто-то не пролез в ту щель. Я прав?
— Конечно. Лошадью ходи. Всегда ты лезешь со своим, я знаю.
— Так вот. Полезли в щель. Я был вторым. Застрял.
— Застрял, сказать не верно было бы. Тебя заклинило в щели в той половой.
— Не смей многозначительно так говорить. Я протестую. А то у них от смеха вдруг инсульт случится.
— От смеха только долгожители бывают.
— Что дальше было?
— Ты не поверишь. Сашка смотрит, по дорожке его родители идут на дачу. Но нас пока естественно не видят.
— Вас схватили? Вы сдались? Вас сильно наказали?
— Да не спеши. Смотри на доску. Проиграешь.
— У нас тогда от силы пять минут осталось. И было бы фиаско.
— И что?
— Я говорю, худей. Иначе родичи тебя увидят, хватит их инфаркт. Осиротею я. В дет доме жить придется. А тебя отправят как убийцу в Магадан.
— Я не хочу. И стал худеть.
— Ой поделись секретным тем рецептом.
— Щас со смеху помру.
— Напряг все силы. Глаза чуть, чуть не вылезли. Уж слышу ключ вставляют. Щас будет мне лесоповал. Но тут как грохнуло, я сам аж напугался. За дверью вскрикнули от неожиданности.
— Еще бы. Напугал.
— Кокой калибр!
— Замок открылся. Дверь пошла. Я в щель протиснулся. Потом бежали огородами на четвереньках.
— Да. Нас не поймали.
— Но мы забыли торта крошки, коробку и бутылки на столе.
— Выс вычислить могли по отпечаткам пальцев.
— Мы это понимали.
— Мы напильником все пальцы от отпечатков отскоблили.
— Вот хитрецы.
— И что?
— По пальцам нас и уличили.
— Как? Вызвали ментов?
— Да нет. Все проще. Они же пальцы в кровь содрали.
— Идиоты.
— Да. Было так.
— Но согласись. Веселая ведь жизнь была. А эти внуки словно спят. Всегда чему-то недовольны.
— Ну вот. За болтовней и проиграли. Пойдемте. Пивом угощаю. У Сашки рыба есть.
— Ага. Как раз тогда ее мы и поймали. Я посушил. Хранил. Не ел. Ждал этого момента.
— Вы оба болтуны. Ведите. Где тут пиво наливают?
Ушли четыре старичка. Я так бы не сказал, они сегодня многих молодых намного помоложе будут и фору им дадут, собравшись воевать, Отечество от ворога родное защищая.
— Что скажешь? Как всегда наполнен оптимизмом!
— Сегодня, знаешь, нет.
— Да ладно. Что случилось?
— Да вспомнил первый бой на ринге.
— Так расскажи. Сквозь годы, всё изменилось, проходя. Хочу услышать версию, что сорок шесть годков твоих в ней сделали неизгладимый отпечаток.
— Мне вспомнилось как я боялся перед боем.
— Чего? Ведь не впервой.
— Да странно как-то. Нам тренер говорит, что гости приезжают, с ними нам драться предстоит.
— А что тут странного?
— Мы в доме гостя никогда не обижали. Наоборот, ему все уваженье и почет.
— Ну да. Так жили все.
— Мне страшно было, нарушить то что все.
— Нарушил?
— Выгнали меня из секции.
— За что?
— За то что я нарушил.
— Не понял. Расскажи. Я версии такой еще не слышал.
— Со мной тогда на первые соревнования папа пошел. Он лично знал тренера, с ним дружен был, они работали в одном цеху. Нас в секции на ринг не допускали никого. Он стоял весь белый, недостижимый как Кайлас. Мы только бегали вокруг и даже трогать руками боялись. Мы очень уважали тренера и его наказ, что ринг это место для боя, все остальное только в зале и в миру. И вот свершилось. Я выйду на белоснежный квадрат чтобы пролить кровь свою и моего врага перед глазами тренера и папы. Как тут не бояться?
— Ты как всегда все в кучу. Ты не исправим. Всю жизнь играешь в самурая.
— Ты выслушай, понятно станет все.
— Ну ладно не мешаю.
— Но гость врагом не может быть, а мне на ринг идти для боя с кем? Вот в чем вопрос, я на него ответа не нашел. Настала очередь моя. Я вышел, не пойму что делать. Мне не собраться. Гонг. Сошлись. Я пропустил. Упал. Всего один удар. Я понял. Это враг, он в гости к нам приехал, а бьет не так как гость. Я встал. Продолжил бой. Он атакует. Я подпускать не стал, ударил в пах ногой и тут-же бросился вперед, добить. Сбил с ног и стал душить. Оскалился чтобы вцепиться в руку которой он мешал. Нас растащили. Я вырвался и в бой опять. Прижали к полу, тренер оказался рядом. Остынь, ты не на улице и это не война, к нам гости и турнир учебный. Судья на ринге меня удалил с соревнований. Мы вышли с папой из дворца бокса. Шли молча. Потом он сказал. Не жди больше что ударят, бей первым, а так все хорошо, замечаний у меня нет.
— Ну ты даёшь. По этому ты выжил в джунглях. Теперь я понимаю. Ты болен на башку. Таких как ты, положено в клетке держать. Ты опасен для мира и общества. Как хорошо что мы с тобой одно целое, есть на кого опереться.
— Ага. Есть кто предаст. Не чужой, свой, близенький.
— Да ну тебя.
— Так что ты думаешь об этом малыше, что так упорно шел к победе?
— А ничего не думаю. Я все сказал. Нет смысла жизнь ломать свою и сына, когда один лишь предначертан путь. Жениться и лечь под каблучок.
— А в чем проблема подкаблучья?
— Не спрашивай. Секрет. И тайну я тебе не буду раскрывать. Ты по миру ее тот час же разнесешь.
— Да брось ты, все и так понятно. Муж делегирует жене простые действия по дому, сам пялится в футбол, в халате, с пивом, на диване. Она безропотно, сперва, все делает, супруга к неге приучая. Когда, оставив одного, к примеру к маме надо съездить, по возвращении видит беспорядок и весь растерянный мужик ее встречает. Она, поняв что двигательные навыки ухода за собою он утратил и образ жизни мудака на нервную систему прописался, начинает диктовать свои условия. Любая баба знает что за свой образ жизни мужик готов звезду с небес достать и она начинает требовать и требует по праву, за то что так страдала у плиты, посудомоечной машины, у стиралки, жарочных шкафов. А он лежал, смотрел и пил, в халате и толстел. Теперь он родственник тюленю. Такой же гладкий. Как бревно.
— Но иногда и женщина бывает как тюлень.
— Об этом позже. Это дуры. Они с кастрюлями на головах готовы мир разрушить, до основанья, а затем в тюленя снова превратиться. Мы сейчас о тех, кто лег под каблучок, изящный, стройный, ухоженый, в глазах огонь, прическа глаз не оторвать.
— О чем ты?
— Я о каблуках.
— И я про это. Ты вспомни. Стоит только форму потерять, совсем чуть-чуть и ты уж на скамейке запасных. На поле молодежь. Для них все возрасты покорны.
— Я не хочу об этом говорить.
— Не может быть чтобы тебе обидно было. Ведь ты же помнишь, не забыл.
— Не помню. Ты о чём?
— Ну как же, сколько раз ты дерзко с дамой к ней в дом являлся, не смотря на то, что муж готовит ужин.
— Что здесь плохого?
— Поставь себя на место мужа.
— Я наглости такой не допускал.
— Тогда скажи. Как жить униженным потом, с обидой, нанесённою тобою.
— А что ж они меня не приглашали на дуэль?
— Так наглости такой, никто и ожидать не в состоянии был.
— Да брось ты говорить такую чушь. Они их просто не любили.
— А ты?
— Что я?
— Ну ты любил?
— Отстань. Ведь это мимоходом.
— Тогда ответь мне, почему ты всё ещё не помирился с мамой?
— О нет. Не трожь. Не лезь туда.
— Ещё болит?
— Да что ты понимаешь? Предательство семьи не может быть сравнимо с обидой рогоносца.
— И ты вступился.
— Да. За честь семьи вступиться было мне необходимо.
— Но камнем-то зачем? Ведь это варварство. Она же дама.
— Пусть знает. Я предупредил.
— Твое предупреждение ей встало сотрясением мозга.
— Ты что забыл с чего всё началось? Она ведь даже не скрывала всю ненависть свою ко мне, виновнику того, что изменилась форма тела после родов.
— И что?
— А у неё ведь кроме соблазнительных форм тела была большая пустота в мозгу, желанье всё иметь за это не платя, хотя «натура» платой не считалась.
— О ком ты говоришь сейчас?
— О ней.
— Но так не принято. Ведь слышит целый свет.
— И что?
— Тебя осудят. Общество такое не прощает. Захочешь стать, добиться, получить и этот компромат, что сам ты написал, тебе же двери все закроет моментально.
— Всё это я уже прошёл. Уже чем только мне не угрожали и что не ставили в вину. Я знаю лишь одно, способность результаты создавать сегодня всем нужна и наплевать кто это может, хоть к «Самому» готовы на поклон идти. А я никто и звать никак и всё что говорят лишь только придаёт интриги. Ты сам подумай. Чтоб получить, сквозь страх пройти необходимо, остаться чистым, чтоб потом не предъявили, а где такое есть как только не у дурачка. Так вот, кто так ругает мать за действия её совсем в миру не уникальные, тот в обществе и есть дурак, лишённый всякой перспективы.
— Ну хитёр! Ты вывернулся вновь и выскочил сухим с котла, кипящего смолой. Тебя и вилами туда не затолкать. Но расскажи. Ведь ты готовился и очень долго.
— К чему?
— Ну помнишь. Этот камень, что ты кинул. Она упала. Ты плясал.
— Отстань. Мы обо всём поговорили. Вопрос здесь не во мне. Вопрос как изменить Судьбу мальчишки и через него всего народа. Как тренд паденья нравов …
— Ну ты хватил. Тут даже мне дыханье спёрло. Не страшно?
— А чего бояться. Я не за себя. Я за друзей.
— Хитёр. Я понял. Ты дверь нащупал в темноте. Теперь, как в детстве тот сундук, ты гвоздиком пытаешься открыть в бессмертье дверь.
— Вовсе нет. Меня интересует, я уже сказал, как защитить мальчишку от насилия в семье и этим воина сохранить. Как сделать сильным весь Народ.
— Ты видел как на финише никто отцу, что сына сильным делает, не рукоплескал и больше я скажу, они своим презреньем, фырканьем, молчаньем заронили «зерно сомнений» и отцу и сыну. Теперь они считают что тщетно всё и надо к Славе двигаться встав на колени. Да, к слову, я не видел мать малыша, она на финише их не встречала. Возможно занята была собой, возможно телу угождала.
— Ответь мне на вопрос. В тебе цинизма столько, откуда взялся он?
— Общественной моралью цинизм мой сформирован.
— Так ты безгрешен?
— Как сказать. Возможно не этично, что говорю, но правильно за то и лаконично.
— Всё. Надоело. Приду домой и сяду за Гомера. Откуда появились эти взгляды?
— Так баба же всему виной.
— Опять?
— Кто первый яблоко сорвал?
— То что огрызком телефоны украшает?
— Угадал.
— Ты думаешь отсюда вся напасть?
— А от куда взяться? Читай внимательней. Написано нам всё, но мы не видим. Спим.
— Да нет не сон. Всё видим мы, но восприятие нас держит в заблуждении. Как будто в маске тот, кто нас обманом искушает.
— Смотри, смотри. Уж многие поддались, сами в масках. Как на карнавале. Считают это хорошо. По меньшей мере весело, ну так, как говорится, позитивно.
— А помнишь у Шекспира.
— Ну как же. Гамлет. Папа ставил.
— Я не о принце. Я об Отелло.
— И чем вам мавр не угодил? В такую рань.
— Так он же чёрный.
— Ну да. Как головешка.
— А вот жена его. Белая он. Он её того. Заметь, ведь ничего за это.
— Ну он там граф, а может князь, а может просто городничий.
— Но чёрный белую и ничего.
— Ага. Ты вспомни ку-клукс-клан.
— Так в том-то всё и дело. Как против нас, так мавру с рук всё сходит, а вот у них так нигер на столбе, все в капюшонах.
— Что? Предлагаешь.
— Мне масочка одна с Венецианского досталась карнавала. Вернее фото сделал я в Венеции гуляя сквозь толпу.
— Да что ты говоришь. Ведь не был ты на карнавале там ни разу.
— А разве нужно быть?
— А как же по другому?
— Так взял и посмотрел. И знаешь что увидел я?
— Ну.
— Увидел я что маска белая как снег, как чистый снег далёкой Антарктиды.
— Так в этом есть секрет традиции венецианских карнавалов. Все маски белые как снег, а уж поверх каменья, жемчуга, чеканка золота, парча вокруг, шелка и много много украшений.
— И только в прорезях для глаз.
— Что?
— Кровавые белки и кожа мавра.
— Я не понял.
— Он движется как я, одет как я, он говорит как я и бел лицом как я. Он свой. Я в нём врага не ощущаю. А бьёт, обняв меня, стилетом в спину. Я, даже уходя, врага не вижу в нём. На маске улыбается лицо, как снег, белея чистотой.
— Постой. Так ты о карнавале?
— Да. Именно о нём.
— Так вот она традиция Венецианских мастеров ножа.
— Дошло?
— Да. Сложно не понять.
— А вот ещё. Однажды был я на борту. Из кругосветки «Крузенштерн» вернулся. На палубе, среди курсантов, я заметил двух инструкторов. Так я могу сказать, что это были два орангутанга. Они, таких как я, в клочки бы разорвали сотню за минуту.
— А это ты к чему?
— Пираты захватили власть.
— В Венеции?
— И в мире.
— Как?
— На карнавале можно подойти к кому угодно.
— Ну хорошо. Ты подошел. Ударил. Что потом?
— Мы все привычно ходим по земле. Нам не привычно лазать по деревьям, по трубам водосточным, по балконам. Среди нас мало альпинистов, акробатов, циркачей. А вот матросу парусного судна забраться по стене на крышу совсем пустяк.
— Не соглашусь.
— Ты просто этого не видел.
— Ну да. И по тому.
— Мне повезло в отличии от тебя. Я видел как в пятиэтажку по стене, в раскрытое окно, на пятом этаже, замечу, обрати внимание, забрался вор.
— И что? Его поймали?
— Не только не поймали, его не видели. Все смотрят лишь перед собой.
— А как же ты увидел?
— Сработала привычка у меня с охоты. Увидел тень, увидел человека. Произошло всё просто моментально. Скажу что «человек-паук» в сторонке курит.
— Я помню, труд Макиавелли «государь», для тех кто власть собрался захватить. Сначала короля, за ним всех родственников. Так значит карнавал, команда абордажная, все в масках, музыка, смеются, пляшут. На шелке кровь не видно.
— Главное не это. Ты упустил. Воспитанный на крыльях мамы с папой к победам возноситься, не станет на защиту того, кто проиграл, предаст из выгоды своей.
— Уж это точно. Тому, кому легко все достается, бороться не с руки.
— Ну вот теперь тебе понятно?
— Понятно.
— Не спеши. У нас из управляющих систем, что миром правят, наверное Война решает большее количество задач. А значит на неё и стоит посмотреть под «микроскопом».
— Давай посмотрим.
— Видим мы разруху и психику поломанную ветеранов, и тех, кого Война лишь голодом и страхом зацепила, видим мы, что жить они хотят «как люди».
— А это как «как люди»?
— Опять спешишь. Венецианский карнавал, он после, для народа, чтоб голову снести. А перед ним «традиция Венецианская» должна ещё немного поработать. Отравлен Вождь, второго в кабинете с пулемёта. Ложь потоком со страниц.
— Дааа. В этом мастера непревзойдённые они. Во лжи готовы искупать кого угодно, мать родную, всё ради полученья результата.
— И вот, когда от лжи, те, кто не воевал, на ветеранов, пусть даже на отца, глядят с ухмылкой: когда же жить начнём, терпение устало. Вот тут и место самое для карнавала.
— Гениально, как у Макиавелли. Всех убить, кто близок был и в тайны посвящён, а с теми, кто несломим, пусть дети разберутся.
— Теперь сам карнавал назвали фестивалем молодёжи и студентов. Пригнали стадо папуасов. Разодели в пух и прах. Из оперных, классических больших произведений, нарезали кусков и превратили в шлягер, и пели по ночам, слоняясь по Москве в обнимку с папуасами, мечтая лучшей жизни на острове под пальмой «Чунга-Чанга». Потом всю эту Ложь собрали в прессе и растащили по стане под вывеской что это круто. Вот тут и началось. Устои старого порядка начали ломаться в головах.
— Пример пожалуйста на сцену.
— Извольте коль угодно.
— Угодно нам.
— Я был тогда малыш. Соседи в коммуналке, те что справа, речь о них. Две дочери росли у капитана, что всю войну прошел артиллеристом, пушку на плечах таская. Так вот, когда зараза лжи прошла, башку Тамаре, старшей дочери, снесло, она влюбилась. Неспрося родителей легла, как стало модно и теперь разрешено, под мужика, ну и конечно понесла беременность, позор и лицемерье на отца со стороны толпы, умело кем-то управлялось. Тамара, выпив уксус, в мученьях страшных, на руках отца, скончалась. Капитан потух. Жена и дочь, та что помладше, осиротев, в деревню, к маме. Вот так Судьба распорядилась.
— Так это не Судьба. Всё это дело рук.
— Да. Дело рук, сокрытых маской карнавала.
— Невидимой руки, которую зовут «рука Судьбы», чтоб скрыть своё лицо и выйти от ответа.
— Теперь ты понял для чего всё сделано в миру чтоб сильный был изгоем.
— Понял.
— Чтоб Власть на острие венецианского стилета держалася в веках и было так. И именем Господним укреплялась. Всех тех кто несогласен, всех общество сомнёт, оно заточено под это ложью. Обида правит бал. Всем хочется «как все, как у людей, не хуже, а я что рыжий».
— Обида. Одна из управляющих систем. За Ложью следует. Придумано шикарно. Гений, тот, кто сделал.
— Да. Гений тот Господь. Во истину всё просто гениально. Но это ведь не всё. Есть заключительный аккорд Победы.
— И это?
— Предательство.
— Как просто.
— Система управленья миром. Что создаёт «качели на Весах», богатство за предательство, как то, к чему теперь стремится молодёжь.
— Так вот он, «золотом нагруженный осёл», что все ворота в замках открывает.
— Добавь что «первенца убей», того, кто самый сильный. Станет всё понятно.
— Теперь понятно. Не стоит больше говорить.
— Тогда закончим.
— Уж вечер. Соловьи. Прекрасный май.
— Уже не вечер, утро, друг мой милый. Короткой ночи, не заметя бег. Мы проболтали до утра.
— Бывает.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *